Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
19:42 

Перевод с БИ прошлого года: Возмещение ущерба (Джон Уотсон/Ирэн Адлер и др.)

Джиалгри
Дурь генерирую изнутри
Название: Возмещение ущерба (Recompense)
Автор: starlady
Переводчик: BlueEyedWolf
Бета: Джиалгри, Мильва, а также afarran и НеЗмеяна
Ссылка на оригинал: Recompense
Разрешение на перевод: получено
Категория: гет, слэш
Рейтинг: R
Жанр: drama/angst
Персонажи: Джон, Ирэн
Пейринг: Ирэн Адлер/Джон Уотсон, Шерлок Холмс/Джон Уотсон, Джон Уотсон/Мэри Морстэн
Дисклеймер: "Рассказы о Шерлоке Холмсе" принадлежат перу сэра Артура Конан Дойля, "Шерлок Холмс" Гая Ричи принадлежит Гаю Ричи, а эта женщина играет в собственные игры. И мы тоже играем.
Саммари: Джона Уотсона преследуют три призрака, один из которых даже не мертв.
Примечания автора: Фик построен на предположении, что события фильма имели место быть в ноябре 1890 года, остальные допущения будут разъяснены в тексте. Всевозможные намеки, скорее всего, вовсе не являются плодом вашего воображения.
Примечание переводчика: Переведено на Большую игру за команду Ирэн Адлер (Prima Donna)

Примечание модератора: :glass: Как видно из шапки, слэша там немножко есть, но немножко. Зато гета по полной программе)

Джон Хэмиш Уотсон проснулся на ковре перед камином в собственной гостиной, укрытый халатом вместо одеяла. Растерявшись, он решил было, что лежит на тигровой шкуре в доме 221В по Бейкер-стрит, но узнаваемый аромат парижских духов вместо персидского табака тут же поставил крест на этом предположении, да и контральто с сильным акцентом – так коверкать королевский английский способен только американец – стало последним гвоздём, забитым в крышку гроба этого заблуждения.

– Доктор Уотсон, – раздался где-то позади него голос Ирэн Адлер, – доброе утро. Не желаете ли чаю?

Возможно, от прежнего Уотсона и осталась лишь тень, но все же отбросить халат и схватив револьвер, нацелить его на Адлер, удалось буквально за секунду. Ирэн, облаченная в ярко-зеленое платье, подчеркивающее ее глаза и сильно контрастирующее с мрачностью обиталища доктора, сидела на его диване. Ее черный котелок лежал на тумбочке, каштановые волосы были уложены в стильную прическу. Адлер бесспорно была прекрасна – настоящая, живая, и Уотсона это так взбесило, что пришлось приложить усилия, чтобы удержать пистолет ровно.

Ирэн разглядывала его, словно видела насквозь, и это раздражало. В этом она до боли напоминала… чувство было смущающе знакомым.

Доктор прервал затянувшееся молчание, когда стало ясно, что Ирэн так и будет ждать ответа. К этому моменту он уже полностью проснулся. Годы приключений и Афганистан приучили его быть постоянно готовым к сражению.

– Мисс Адлер, что вы здесь делаете?

– Как всегда прямолинейны, – отметила Адлер, слегка улыбнувшись. – Если вы боитесь, что я пришла убить вас, спящего или же бодрствующего, то напрасно, я здесь не для этого. Не будете ли вы так любезны положить револьвер и присоединиться ко мне?

Хоть она не сказала чего-то вроде "ты выглядишь так, словно нуждаешься в чашке хорошего чая", но что-то в ее позе подсказывало, что именно это Ирэн и подразумевала.

А возможно, Уотсон просто проецировал свои лучшие побуждения на других, не находя их больше в себе самом. Во всяком случае, Адлер не достала револьвер или стилет, которые, как доктору было известно, всегда держала при себе, да и в предложении чая была своя логика. А уж того, что к нему прилагались тосты, хватило, чтобы заставить его подняться, засунуть револьвер обратно за пояс и накинуть халат. Уотсон оставил его распахнутым, не скрывая несвежую рубашку, брюки и подтяжки: если Ирэн это не беспокоит, то ему и подавно должно быть наплевать.

– Молока или сахара? – спросила гостья, дождавшись, пока он сядет, словно была обыкновенной женщиной, и на мгновение она до боли напомнила ему Мэри. Жуткая истина, которую он на собственном опыте понял об утрате, заключалась в том, насколько ушедший человек мог оставаться настоящим, несмотря на отсутствие.

– Ни того, ни другого, – огрызнулся Уотсон. Он подождал, пока Ирэн отопьет из своей чашки, удостоверился, что количество чая в ней действительно уменьшилось, и тогда пригубил свой. Всё же следовало попросить сахар: смешиваясь с горьким привкусом адреналина на языке, крепкий чай ощутимо кислил.

Адлер слегка улыбнулась ему поверх чашки.

– Вижу, вы разделяете подозрительность Шерлока по поводу моей персоны, доктор.

Уотсон посчитал определенной победой то, что ему удалось удержать чашку при упоминании имени детектива.

– Для этого были все основания, мисс Адлер, не так ли?

– Пожалуйста, доктор, вы можете звать меня Ирэн.

– Замечательно, Ирэн, так чему же я обязан столь сомнительным удовольствием? – спросил Уотсон, так припечатал чашкой, что чай выплеснулся на блюдце. Ему бы никогда и в голову не пришло разговаривать с женщинами в таком тоне – они с Мэри почти не ссорились – но эта женщина была не такой, как другие. Отношение к ней Холмса служило достаточным доказательством, да и помимо этого были причины.

- Возможно, я просто почувствовала, что пришла пора навестить старого друга, – предположила она, слегка прищурившись, – Я действительно предпочитаю путешествовать зимой. Вы даже не представляете, насколько скучен может быть Нью-Джерси.

Как человек азартный, Уотсон был готов побиться об заклад, что ее нога не ступала на землю Нью-Джерси уже много лет.

– Старого друга? – повторил он. – По-моему, не совсем подходящее определение.

– Тогда товарища по оружию, – предложила Ирэн, – может быть, скорбящего приятеля.

Холмс сгинул в водопаде два с половиной года назад, Мэри покоилась в могиле уже больше месяца, а Уотсон все еще не мог преодолеть боль, накатывающую при мысли о любом из них. Ему как-то удавалось взять себя в руки – ради Мэри, как он говорил себе – пока она была жива. Хотя - Джон понимал это – ослабленная болезнью, Мэри видела, что он буквально расползался по швам, стежок за стежком, хотя и пытался это скрывать. Но после смерти жены он был больше не в состоянии скрывать свое отчаяние от себя самого, и понимал, что Ирэн все видит по его лицу.

– Приятеля-предателя, – сказал он, чтобы проверить, поддастся ли Адлер на эту уловку, и вспышка ярости с ее стороны стала достойной наградой.

– Назовите хотя бы один случай, когда я предала Шерлока Холмса, доктор, – потребовала Ирэн, и голос ее стал почти по-мужски низким.

Уотсон выгнул бровь.

– С чего бы начать? О, как насчет того, что вы нанялись на работу к профессору Мориарти, личной Немезиде Шерлока? К человеку, убившему его?

– Я взялась за эту работу, чтобы защитить его! – гневно заявила она. – Я не раз спасала ему жизнь, и вам тоже, уж вам ли не знать, но не жду благодарности от человека, который… – Адлер умолкла и снова опустилась на диван, с которого подскочила в пылу спора. Она взяла свою чашку, глотнула чаю, некрасиво скривив губы.

– Пожалуйста, закончите свою мысль, – подстрекал Джон, – что вы собирались сказать? От того, кто промотал все полученные дары? Кто недостаточно ценил их?

– Я сожалела, услышав о смерти вашей жены, доктор, – сказала она после долгой паузы, снова поставив чашку на место. – Мне безумно жаль. Он была необыкновенной женщиной.

– Я знаю, – просто ответил Уотсон. – Спасибо.

Как и один их общий знакомый, Адлер не могла не оставить за собой последнее слово:

– Я никогда не думала, что вы ее достойны, конечно же, – заявила она спустя минуту. – Или его, если на то пошло.

– А я и не был, – с горечью заверил ее Джон. – Да и не мог бы. "По крайней мере, – подумал он, – я старался". Эти слова утешали не больше, чем в прошлом месяце, или в конце апреля 1891 года, или в любой из бесчисленных моментов между тогда и сейчас.

Вам хотя бы дали шанс, – звенело в воздухе между ними, или ему просто так казалось. Эта дурная привычка появилась у Уотсона, когда он начал записывать истории для "The Strand". Теперь ему постоянно приходилось игнорировать звучащий в голове тоненький голосок, который бесстрастно пытался представлять события его жизни так, чтобы они вписались в сюжет. И хотя перо Джона не касалось бумаги с тех пор, как рукопись о последнем происшествии в Швейцарии была отправлена редактору, от этой привычки избавиться не удалось. В своем роде это захватывало посильней, чем азартные игры.


– Мне нужно увидеть ваши деловые записи, доктор, – сказала, наконец, Адлер, сменив тему. – Некто, чью личность я, разумеется, не вправе открыть, нанял меня, чтобы разыскать человека, который, вероятно, сейчас живет в Лондоне, хотя и не обязательно. Мой наниматель убежден, что Холмс несколько лет назад вел дело, которое вполне могло быть связано со сложившейся ситуацией, но эта история никогда не публиковалась, а все бумаги Шерлока принадлежат его брату. Только к вашим отчетам я, возможно, могла бы получить доступ, уложившись в разумные временные рамки.

– Почему же, во имя Господа, вы просто не пришли на прием как любой другой пациент? – спросил Уотсон. Возможно потому, что он провел ночь на полу и совершенно не выспался – Джон никогда не спал крепко, и больше не мог находиться в собственной кровати – Уотсон внезапно почувствовал себя очень усталым, а нога запульсировала, с большой вероятностью предвещая плохой день.

– Он не хотел бы видеть вас в таком состоянии, – сказала Ирэн, глядя прямо на него с сочувствием, ранившим гораздо сильнее презрения. Уотсон мог бы справиться с презрением; в конце концов, он постоянно презирал себя, но до сих пор не бросился в Темзу. Быть для себя худшим из мучителей – вполне в духе доктора.

– Не говорите мне, чего бы он хотел или не хотел, – огрызнулся Джон.

– Почему нет? – спросила Адлер. – Потому что вы знали его лучше, чем я?

– Потому что он мертв! – Уотсон почти кричал.

Его вспышка, казалось, совершенно не впечатлила Ирэн.

– Как мы оба прекрасно понимаем, самого важного это не меняет. И вы тоже знаете это, - сказала она, холодно взглянув на Джона. – Иначе мы не вели бы этот разговор.

Уотсон хотел бы оспорить последнее утверждение, но она, безусловно, была права. Шерлок Холмс был путеводной звездой на небосклоне Джона Уотсона практически со дня их знакомства, женитьба на Мэри Морстэн лишь добавила еще одну звезду вместо того, чтобы затмить более древнее небесное светило. Даже сейчас Джон не был уверен, что Холмс, необычайно проницательный относительно всего остального, когда-либо понимал это должным образом. Уотсон любил их обоих, по-прежнему любил.

Открыв глаза, он увидел, что Адлер все еще сидит по другую сторону стола. Она перестала следить за выражением своего лица и продолжала практически прожигать его взглядом. Внезапно он понял стремление Эбенезера Скруджа к одиночеству перед лицом Джэйкоба Марли.

– Заметки, касающиеся какого дела? – спросил он: похоже, что именно таким образом ему будет проще выкинуть ее из своей жизни. Надолго.

Ирэн улыбнулась ему, и Уотсон напомнил себе, что эта женщина не просто талантливая преступница - ей удалось обвести Холмса вокруг пальца по меньшей мере четыре раза. И хотя она и была музой Холмса, он, Уотсон, в музе не нуждался. Собственно, он поклялся окончательно прекратить писать.

***

Они допили чай в мирной тишине, и Уотсон сопроводил Адлер в свою смотровую, которую использовал в качестве офиса.


– Какой сегодня день? – спросил он, запоздало вспомнив о своей медицинской практике, не говоря уж о поддержании репутации.

– Воскресенье, доктор, – Адлер методично осматривала комнату, словно составляла реестр содержимого. Это так напоминало Холмса, что Уотсон вынужден был отвести взгляд и не увидел ее реакцию на статуэтки обнаженных греков на подоконнике, если таковая вообще имела место.

Неопубликованные заметки по делам он хранил в сейфе, скрытом за висящем над его столом пейзажем, хотя и готов был держать пари, что любой способный взломщик вскрыл бы его без особого труда. Настоящая защита блокнотов состояла в том, что Джон использовал собственный вариант стенографии, частично шифрованной. Разобрать заметки вряд ли мог кто-то из ныне живущих.

– И насколько давнее это дело? – спросил он, открывая сейф.

Адлер села, предпочтя его письменный стол смотровому. Да Уотсон и не хотел бы заполучить ее в качестве пациентки.

– Как раз перед делом Блэквуда, – ответила она. – Мой наниматель предположил июнь 1890 года, или около того.

– Да, первое убийство Блэквуда произошло в августе, хотя мы, конечно, поняли это не сразу, – рассеянно сказал Уотсон, перебирая маленькие блокноты. Наконец, он нашел нужный и вытащил его. Вдоль края обложки осталось коричневое пятно крови – напоминание о схватке с Дрэджером в коллекторах под зданием Парламента. Именно этот блокнот он зачитывал Холмсу, когда они провели ночь в тюрьме, а Мэри внесла за него залог.

И он оставил Холмса, не раздумывая. Если он не сожалел об этом тогда, то почему так долго размышляет сейчас?

Потому что он чертов лицемер. Не говоря уж о вполне вероятных психических нарушениях.

– Могу я взглянуть? – нетерпеливо спросила Адлер, и Уотсон понял, что сидит, уставившись в блокнот.

– Боюсь, что вам не удастся понять мой почерк, – ответил он, сумев придать голосу извиняющиеся интонации. – Вы имели в виду дело, в которое была вовлечено Ист-лондонское пароходство? Холмс тогда поймал убийцу, но считал, что этого человека подставили, хотя и не рискнул предположить, кто.

– Нет, – сдержанно заметила Адлер. – Он не мог высказывать предположения, не имея доказательств.

Она смотрела в окно, где виднелись деревья на Кавендиш-сквер. Если бы Ирэн встала, то могла бы увидеть, как соседи Уотсона совершают свою обычную прогулку.

Тут она резко оглянулась, встретившись с ним взглядом.

– Могу я попросить вас, доктор, расшифровать для меня относящиеся к этому делу заметки?

Копирование старых записей для Ирэн Адлер казалось наименее предпочтительным из всех возможных способов провести очередное унылое ноябрьское воскресное утро. Но в действительности никаких альтернатив у Джона не было.

– Договорились, – ответил он, – загляните ко мне завтра в это же время, думаю, я успею переписать их для вас начисто.

***

Адлер, по всей видимости, ушла. Следующие несколько часов он просидел за столом, с трудом переводя свои записи на обычный английский. Сложнее всего было не расшифровывать написанное, а вспоминать о тех событиях: вспоминать Холмса, разъяренного, увлеченного и живого.

Спустя два с половиной года – после тех двух дней у водопада, едва не лишивших его рассудка – Уотсон знал, что детектив не вернется, но это знание ничего не могло поделать с болью. Проведя над собой научный эксперимент, он выяснил, что морфий тоже не действует на неё, а алкоголь дарит лишь временное облегчение.

Литературное описание их совместной жизни всегда требовало внесения определенных искажений – он намеренно путал имена, дни, сезоны и года, менял людей и события, чтобы втиснуть их в захватывающий сюжет, который обычно без особых проблем строился на реальных фактах. Уотсон начал серьезно писать после женитьбы, вполне очевидно пытаясь удовлетворить свое желание быть с Холмсом в настоящем через описание их подвигов в прошлом, и при этом стараясь угодить Мэри, любившей детективные романы. Она была его первым читателем и наиболее проницательным критиком; значительная часть сюжета каждой его истории была ее заслугой: будучи поклонницей жанра, она знала, каким правилам он должен следовать и чего избегать.

Он отправил свой первый рассказ редактору "The Strand" как раз перед тем, как уехать на континент с Холмсом по следам Мориарти, так что у детектива не было возможности раскритиковать печатную версию их приключений. Художественная необходимость заставила Уотсона выбрать для себя роль второй скрипки; он начал с того, что преуменьшил свой рост – в его заметках Шерлок, а не он сам, был выше шести футов. Совершенно сознательно доктор преуменьшил также собственный интеллект и приобретенные дедуктивные способности. Но в тот момент он не мог и предположить, что его истории станут единственным памятником детективу. Тело утопленника так и не нашли.

Поначалу Уотсон чувствовал вину, получив от "The Strand" 30 фунтов за рассказ (а за два романа и того больше), но потом перестал казнить себя. Тот факт, что его прежняя жизнь с Холмсом стала источником дохода, вряд ли можно было считать смертным грехом. Тем вечером он повел Мэри в "Ройал" отведать устриц с шампанским.Это был один из последних ее счастливых дней, воспоминания о которых не давали сойти с ума.

Днем Уотсон поймал себя на том, что прокручивает в голове детали дела, так, словно собирается писать о нем рассказ. Он немедленно встал из-за стола и решил, что неважно, половина третьего сейчас или нет, но пришло время одеться и отправиться на прогулку в Риджент Парк. Доктор не хотел больше писать рассказы, несмотря на бесспорное очарование беллетристики: там Холмс и их дружба обретали бессмертие. Но это бессмертие досталось Уотсону ценой искажения личности Холмса и его характера до практически неузнаваемой карикатуры - отчасти ради того, чтобы написать хороший роман, отчасти потому, что он не способен был воскрешать детектива каждый раз, берясь за перо. Перечитав собственные заметки, Уотсон снова вспомнил о душевной теплоте Холмса – несмотря на то, что он высказал ему тем утром в тюрьме; одной искренней улыбки детектива хватало, чтобы освещать жизнь доктора не один час.

К тому же все приключения, которые остались неописанными – в первую очередь вспоминалось дело о гигантской крысе с Суматры – так пугали его излишней интимностью, что он никогда не облекал их в слова даже для себя. Он мог увековечивать образ Холмса, попутно обеляя его репутацию; но разница между этим и осознанным вычеркиванием их совместной жизни была слишком велика. Если бы, к примеру, читатели спросили его про негодяя с револьвером из Ротерхита – он не знал бы, что ответить; об этом случае Уотсону помнилось лишь то, как Холмс целовал его, когда опасность миновала. Джон встречал достаточно людей, которые восклицали "О, даже не думал, что вы настолько высокий", или громко размышляли вслух об этом. Но чеки отчислений от издательства намекали, что ему стоило привыкнуть к такой реакции.

Да и без Мэри в качестве редактора любые новые рассказы не выдержали бы сравнения с более старыми, несмотря на низкие стандарты жанра.

Немного покружив по парку, Уотсон почувствовал себя лучше, по крайней мере, ему удалось смириться с текущей ситуацией. Он вернулся к столу и корпел над расшифровкой до заката. Кухарка, чьи таланты, по общему мнению, заключались скорее в умении не попадаться на глаза, чем в соответствии своему званию, принесла ему ужин в семь. Уотсон поел без особого аппетита и, выпив несколько бокалов бренди у камина, решил, что горячительного в его организме вполне достаточно, чтобы уснуть этой ночью в кровати. В некогда супружеской спальне. В любом случае его нога не перенесет двух ночей подряд на ковре, даже если ему снова приснится водопад.

В спальне было темно, неубрано и несколько прохладно. Горничная уволилась на прошлой неделе, а настроения нанимать слуг у доктора не было; он начинал подумывать о том, чтобы покинуть Лондон, хотя и не представлял, куда ему податься в этом случае. Он поставил два к одному на то, что кухарка не продержится до Нового года, тогда ему в любом случае придется выбирать, но сейчас у него не хватало ни воли, ни мужества для таких радикальных перемен.

***

На следующее утро Уотсон проснулся, не помня о том, снились ли ему Холмс или Мэри; ночь прошла спокойно. Не сказать, чтобы они часто снились доктору – скорее наоборот. Мэри явилась ему во сне всего раз, – через несколько дней после смерти: Джон присоединился к ней за завтраком, как сотни раз бывало до ее болезни, и они, как обычно, весело разговаривали. Все было в порядке, Уотсон был счастлив – и, проснувшись, уткнулся лицом в подушку, чтобы не закричать от ярости.

Холмс не снился ему после водопада. Зато после публикации "Скандала в Богемии" Уотсон увидел кошмар, в котором детектив в свойственных ему коротких, но емких выражениях отчитывал его за то, что он изобразил Ирэн Адлер оперной певицей, а не преступницей. "Почему быть оперной певицей возмутительнее, чем криминальным гением?" – требовательно спросил Уотсон, но Холмс, разумеется, не ответил – только отпустил язвительное замечание насчет нелепости "глаз цвета серебра". И всё это – не глядя на Уотсона.

Адлер не явилась к завтраку в назначенное время, и Уотсон, бормоча, что она может отправляться к чертям и его это совершенно не заботит, сразу направился в офис и начал просматривать медицинские карты пациентов, которых должен был принять в течение дня. Количество и статус его пациентов сильно колебались на протяжении всех тех лет, что он практиковал после ухода из армии; в данный момент его практика находилась где-то на нижнем уровне диапазона и состояла из не слишком следящих за модой женщин среднего класса и возраста и отставных военных.

Одним из немногих развлечений Уотсона было применение дедуктивного метода, заимствованного у Холмса, к своим пациентам. Он удивлял их точными замечаниями относительно того, откуда они и чем занимались до того, как пришли к нему на осмотр. Но, в отличие от Холмса, он знал, когда нужно остановиться; Уотсон использовал дедукцию в качестве светского трюка, чтобы люди чувствовали себя непринужденно.
И, если честно, таким образом доктор еще и защищался: люди, поражающиеся его находчивости и решительности, с меньшей вероятностью обратят на него внимание как на человека, а не врача, или заметят раны, которые он скрывал.

На столе Уотсон хранил две фотографии. Первая была его свадебным портретом – практически единственное имеющееся изображение Мэри за пределами его сознания, и, хотя он не нуждался в портрете, чтобы помнить собственную жену, приятно было видеть перед собой ее счастливое лицо, контрастирующее с изможденным болезненным обликом, который он медленно учился забывать.

Появление второй фотографии тоже было связано с бракосочетанием: в редком припадке иронии Лестрейд напечатал фото, сделанное в склепе святого Павла после задержания Блэквуда, и подарил ему, “по случаю Вашей отставки, доктор". Инспектор, Уотсон собственной персоной и левый локоть Шерлока Холмса отрезвляли его. Уотсон проклинал этот локоть – который, как ему было известно, скрывался под одной из его собственных рубашек - или улыбался ему. В зависимости от настроения.

Сегодня был черед гнева. Кухарка проводила капитана Филипса в половине четвертого, и с приближением заката в кабинете сгущалась темнота. Уотсон смотрел на макушку Холмса, мечтая, чтобы они никогда не слышали об Ирэн Адлер. Или чтобы Холмсу удалось ответить взаимностью. Уотсон не мог понять, как можно предпочесть полуодиночество общению с любящей тебя женщиной, даже если любовь и не взаимна. Может потому, что все-таки любил Мэри всем сердцем.

Уотсон как раз подумывал о том, не сбежать ли ему в клуб, но стоило часам пробить четыре, в дверь постучала кухарка и объявила, что некий молодой джентльмен просит принять его. Появление новых пациентов при таких обстоятельствах не было чем-то из ряда вон выходящим даже в четыре пополудни в понедельник, так что Уотсон мысленно подкинул монетку и велел пригласить пришедшего.

Посетитель оказался чисто выбрит, довольно молод, в черной фетровой шляпе, темном однобортном вельветовом пальто до колен, черных брюках, белой рубашке с высоким воротом, синем галстуке и, вероятно, жилете. В этом костюме было что-то очень знакомое, как, впрочем, и в самом гладковыбритом джентльмене.

Как только кухарка закрыла дверь у него за спиной, мужчина, не дожидаясь приглашения, уселся в кресло напротив Уотсона, закинул ногу за ногу и откинулся поудобнее. Тонкая рука сняла шляпу и бросила на стол Уотсону.

– У вас есть какие-нибудь враги, доктор, а может, долги в азартных играх? – спросила Ирэн Адлер, поправляя каштановые волосы, хитро уложенные так, чтобы сойти за мужскую прическу.

Уотсона, многие годы прожившего с Холмсом, такая внезапная перемена не только не шокировала, но даже не удивила.

– Нет, насколько мне известно, – автоматически ответил он. Он уже лет пять не видел Адлер, переодетую мужчиной, но некоторые вещи не забываются. – К чему этот вопрос?

– За вашим домом следят, – пояснила она, оглядев комнату. – Я заподозрила слежку еще вчера, а сегодня убедилась в этом. Вы подготовили для меня документы по делу?

– Кто следит за моим домом? – спросил Уотсон. – И почему, Бога ради?

Адлер пожала плечами.

– Если причина не в деньгах, тогда это враги. Вы уверены, что они не ваши? – повторилась она, взяв фотографию склепа и хмуро взглянув на нее.

Уотсон насупил брови, мысленно пробегаясь по списку.

– Нет, я уверен, что мои все мертвы, – ответил он, опустив тот момент, что в большинстве случаев сам приложил к этому руку, – хотя я допускаю, что мог бы нажить несколько, и не знать об этом.

– Вы, доктор? – ухмыльнулась Адлер. – Вряд ли.

Она поставила фотографию локтя Холмса обратно на стол, повернула к себе свадебный портрет и мельком взглянула на него, прежде чем вернуть на место.

– Тогда чьи же это враги? – раздраженно спросил Уотсон.

– Если отбросить всё невозможное, то именно то, что останется - каким бы невероятным оно ни казалось - и есть истина, – процитировала она с улыбкой палача, – следовательно, если враги не ваши, то Шерлока Холмса.

Какое-то время Уотсон молчал, уставившись на нее, в ушах шумела кровь.

– Это невозможно, – наконец выдавил он.

Адлер снова передернула плечами. В мужской одежде она почему-то выглядела очень по-американски, тогда как в женской – по-европейски.

– Начинает казаться, что у кого-то есть основания предполагать иначе, – сказала она, – или, что более вероятно, мой наниматель пытается одурачить того, кто установил наблюдение за домом. Не вижу причин, почему бы мне не одеться под Холмса и ни пойти с вами вечером на боксерский матч. Кстати, так что насчет записей?

Уотсон смотрел на нее минуту или две, потом полез в стол за чистовой копией.

– Так значит мы идем на бои?

Внимание Адлер уже переключилось на врученные ей страницы.

– Доктор, могу поклясться, что именно это я только что сказала.


***

В конечном итоге Уотсон переоделся к обеду, записал мистера Джеймса Эндрюса в качестве гостя в своем клубе, и они с Адлер коротали вечерние часы за неспешным ужином, сопровождаемым бренди и сигарами. Даже зная секрет, было приятно слышать, как ее контральто сменяется хриплым тенором, и наблюдать за тем, как смертельно опасная, но женственная дама играет роль стройного изящного мужчины. В клубе Уотсона собирались степенные джентльмены, но доктор заметил, что они с Ирэн привлекли к себе внимание, и за ними втихомолку наблюдали.

– И чего же могут добиваться враги Холмса? – размышлял вслух Уотсон, после того как официант зажег их сигары и отошел. Джон доверил выбор Ирэн и остался вполне доволен предложенной гаванской маркой.

Адлер затянулась сигарой, прежде чем ответить.

– Либо перетянуть на свою сторону, либо уничтожить. В обоих случаях сначала необходимо узнать, кто они.

– Тогда нам станут ясны их мотивы, – согласился Уотсон, и скривился, не выпуская сигару изо рта. – Обнаружить их было бы гораздо проще, если бы Холмс сам рассказал мне.

Ирэн резко обернулась к нему.

– Вы хотите сказать, что он ничего не говорил?

Уотсон отвел взгляд.

– Вы же знали Холмса, – наконец ответил доктор. – Он обладал выдающимся талантом разговаривать, на самом деле не сообщая ничего важного. И был горд, как Люцифер. В какой же строке?..

Еще во мне решимость не иссякла
В сознанье попранного моего
Достоинства, и гордый гнев кипит,
Велевший мне поднять на битву с Ним [1]


Заметив, что выражение лица Ирэн было отнюдь не довольным, а учтиво-недоумевающим, он тут же умолк и снова затянулся сигарой.

– Откуда это? – спросила Адлер.

– Мильтон, разумеется. Потерянный рай!? Чему только учат детей в Америке? – Уотсону сильно хотелось закатить глаза, но он благородно удержался.

Ирэн усмехнулась.

– Чтению, письму и арифметике, доктор, – съязвила она, – а нас, северян, еще и изобретательности, которая свойственна каждому янки.

– Хорошо, оставим в стороне изобретательность, но с шедеврами английской литературы вы, к сожалению, плохо знакомы.

– Если уж сравнивать английскую литературу с изобретательностью, доктор, то вторая мне больше пригодилась в жизни, – спокойно парировала Адлер, и тут Уотсона внезапно озарило. Холмс когда-то говорил, что слишком умен и это не принесло ему пользы. То же утверждение вдвойне точно и для Ирэн Адлер.

Если она и заметила оценивающий взгляд, то не подала виду, вместо этого выудив из жилетного кармана часы и отщелкнув крышку.

– Четверть десятого, – отметила Ирэн, – думаю, мы просидели достаточно, согласны?

Чтобы облегчить задачу преследователям, они сами вышли на улицу ловить кэб, не прибегая к помощи клубной прислуги. Уотсон ощущал, как знакомое напряжение впивается когтями в его грудь и плечи столь же неуклонно, как наползающий на улицы ночной туман. Он научился встречаться с опасностью лицом к лицу вместо того, чтобы убегать, причем проделывал это с той непринужденностью, которая приходит лишь с практикой, но на самом деле рисковать не любил.

Наличие спутницы несколько облегчало напряжение, но сказывалось и то, что он не мог полностью довериться Ирэн Адлер. Все, что он мог сделать, сидя в кэбе напротив нее, так это еще раз убедиться в том, что его револьвер заряжен и в полной боевой готовности, а лезвие, скрытое в трости, достаточно плавно выскальзывает из ножен.

Сев против движения экипажа, Ирэн наблюдала за доктором, а потом внезапно извлекла откуда-то собственное оружие. Уотсон вынужден был признать, что в темноте, да еще и с хлыстом под мышкой, она вполне могла сойти за Холмса.

– Вы назвали себя предателем, доктор, – вдруг сказала она, склонившись к револьверу. – Могу ли я поинтересоваться, что же вы натворили по вашему мнению?

В экипаже было достаточно темно, иначе Уотсон никогда бы не ответил на этот вопрос. Самому себе он мог признаться, что находит идею поговорить об этом начистоту странно притягательной. Мэри, безусловно, поняла бы его, но он совершенно не хотел обременять умирающую жену своей болью, тем более, что уже позволил себе гораздо больше положенного в те времена, когда она еще была здорова.

– Не может быть, вы же были женаты… разве что теперь вы начали раскаи…

– Никогда, – оборвал ее Уотсон. Если бы Адлер была мужчиной, он бы точно ударил ее за такое. – Не знаю, азартны ли вы, Ирэн, а я – человек, играющий на деньги, и первое, что должен усвоить игрок – даже самое большое везение не бесконечно. Я поставил все на них обоих, и поступил бы так снова, – Уотсон откинулся на спинку и скрестил руки, – вы же понимаете, правда? Я любил Шерлока, но даже если б знал тогда, что жить ему осталось пять месяцев, все равно женился бы на Мэри.

Тишину нарушал лишь цокот копыт да перестук колес экипажа по мостовой, пока Ирэн не раскрутила барабан своего револьвера, и тот встал на свое место с громким щелчком.

– Ладно, – сказала она, – по крайней мере, доктор, прокляты вы будете за деяния, а не за бездействие. Теперь, если мы будем держаться края толпы, то вычислить хвост будет не так уж сложно.

– И потом напасть на них из засады?

– Скорей уж они устроят засаду на нас, доктор, – контральто Адлер звучало мрачновато.

Уотсон еще раз проверил свой револьвер.

– Полагаю, скоро мы это узнаем.

***

Раньше, живя с Холмсом, Уотсон достаточно регулярно посещал бои, как правило, когда одному из них требовалось вносить арендную плату. Несмотря на то, что детектив наговорил Мэри о том, какой из доктора игрок, Уотсон был достаточно проницателен, особенно когда ставил на своего соседа по квартире. Наблюдение за раздетым до пояса Холмсом, дерущимся до пота, а то и до крови, было мучительно приятным, а уж то, что при этом твои ставки окупаются, вдвойне обостряет ощущения. Даже сейчас от этих воспоминаний в горле и животе что-то сжалось, а во рту тут же пересохло.

Проблема Уотсона-игрока состояла в том, что он никогда не мог вовремя уйти, еще оставаясь в выигрыше, поэтому он назначил сначала Холмса, а потом Мэри хранителями своей чековой книжки. Теперь, когда их больше нет рядом, ему, вероятно, придется договориться с банкиром о некотором ограничении на выдачу наличных.

Если, конечно, он выживет после сегодняшнего марафона со слежкой.

Простота, с которой смерть решила бы все его проблемы, была в чем-то привлекательна, но если Холмс был слишком самовлюблен для самоубийства, то он, Уотсон, слишком упрям. Он пережил Афганистан, десять лет в качестве друга и любовника Шерлока Холмса, и будь он проклят, если после всего этого его прикончит разбитое сердце.

По-прежнему притворяющаяся Холмсом Ирэн перехватила инициативу, они вышли из кэба на ближайшем перекрестке и не спеша направились к складу на берегу реки. Здание ярко освещалось изнутри электрическим светом, редкий туман превращал отсветы в некое подобие ореолов.

Судя по крикам, бой был в самом разгаре, и, переступив порог склада, они оказались в достаточно большой для понедельника толпе, сконцентрировавшейся вокруг двоих бойцов, колошмативших друг друга на ринге. Уотсон с Ирэн, низко надвинув шляпы, влились в эту толпу, направляясь к противоположному ее краю. Они разделились, стараясь держать в поле зрения большую часть помещения. Почти восьмидюймовое преимущество в росте позволяло Уотсону смешаться с толпой, не теряя при этом хорошего обзора.

Поединок быстро закончился нокаутом после удара в затылок, и в начавшейся суматохе доктор едва не проворонил приход преследователей. Их было четверо: ничем не примечательные уроженцы Ист-Энда, которых связывало лишь место рождение да общая цель. Уотсон достаточно рассмотрел их для того, чтобы запомнить, и позволил одному из мальчишек, носившихся по залу, принять у себя ставку на следующий бой. Краем глаза он заметил, что Ирэн поступила так же.

Первый раунд разогрел толпу и следующая пара бойцов, круживших по рингу с поднятыми кулаками, была подобрана более тщательно. Зрители уже начали болеть, выкрикивая поощрения вперемешку с оскорблениями, а когда один из соперников, с блестящими на свету черными волосами, шагнул вперед и провел первую серию ударов, Уотсон поймал себя на том, что тоже кричит.

Убедительно сыграть зрителя, обращая достаточно внимания на поединок, и при этом не упуская из виду Ирэн и прицепившийся хвост, было нелегкой задачей. Уотсон привык концентрироваться на чем-то одном, отключаясь от всего остального, в отличие от Холмса, который был способен замечать все и сразу. Они даже хвалили друг друга за это, как, впрочем, и за многое другое.


Мысли о Холмсе, как всегда, причиняли мучительную боль. Уотсон не представлял, как ему дороги любимые люди, пока смерть не отобрала у него обоих. Он, безусловно, знал, насколько они оба важны для него, но именно их отсутствие странным и страшным образом придало пронзительную ясность осознанию этой важности. Он думал о них обоих каждый день, хоть это и причиняло боль, и знал, что так будет вплоть до его смерти.

Но с этим ничего не поделаешь. Как с больной ногой, о которой не принято упоминать в обществе, потому как само собой разумеется, что все должно быть в порядке. Никто не желал слышать о боли, горе или гневе Уотсона, хотя, по правде говоря, ему и самому уже становилось все равно. Он ничего не забыл, просто устал от боли.

Естественно, мир не обращал никакого внимания на его желания, ярким доказательством этого факта была стоящая рядом Ирэн Адлер, одарившая доктора красноречивым взглядом. Уотсон искоса взглянул на нее, прочитав по губам "Как только бой закончится", и щелкнул пальцами по рукоятке трости в знак того, что все понял. Она отошла, но не слишком далеко, оставаясь в кольце людей, сжимающемся вокруг пьяно покачивающейся парочки бойцов. Уотсон поймал себя на мысли, что не помнит, на кого поставил, а черноволосый боксер уже в паре ударов от поражения. И дело было даже не в стойкости или мастерстве, просто видно было, что ему не хватает воли к победе.

Адлер, вероятно, пришла к тому же выводу, так что к тому времени, как один из бойцов на ринге нанес сопернику решающий удар в солнечное сплетение, она уже отвернулась. Уотсон последовал за ней, старательно не глядя по сторонам, несмотря на то, что волосы на затылке буквально встали дыбом, а инстинкты вопили, предупреждая об опасности.

Ирэн дождалась его на улице, и они молча отправились к реке. Уотсон шел чуть позади и справа, удивляясь тому, как сгущающийся туман приглушает их шаги.

Шли они недолго, как вдруг из тьмы перед ними выделились фигуры двоих из замеченных на складе четверых преследователей. Адлер и Уотсон немедленно остановились.

– Добр вечер, господа, – сказал один из мужчин, сильный акцент которого подтвердил подозрения доктора относительно их происхождения.

– Добрый вечер, – ответила Адлер все тем же фальшивым хриплым тенором. Благодарение Богу, голос был не холмсовский, но интонации так похожи, что у доктора перехватило горло от избытка чувств.

Почему-то это его разозлило, и хорошо, что на этот раз под рукой была подходящая мишень для его гнева, а не то их противостояние с Адлер перешло бы на новый уровень. Мужчинам, преградившим им путь, удача сегодня точно изменила, потому что Джон Уотсон устал постоянно быть в тени, отдавая инициативу в чужие руки.

– Я полагаю, – собственный голос показался Уотсону довольно резким, Адлер даже напряглась, – что вы потревожили нас, собираясь ограбить.

– Похоже на то, – согласился мужчина.

– Превосходно, – ответил Уотсон, зная, что они не смогут разглядеть его слегка безумную улыбку, и ничего не подозревают, – но дело в том, что я вас не боюсь.

Адлер тут же выхватила револьвер и без лишней суеты выстрелила во второго нападавшего. Тот захлебнулся криком, вероятно, ему пробило легкое, и Уотсон молча воздал должное быстроте реакции Ирэн. Они недостаточно хорошо знали друг друга для того, чтобы предугадывать действия напарника в поединке, поэтому с этими двумя нужно было разобраться до того, как к ним присоединятся подельники.

Тут первый бандит напал на доктора и размышления пришлось оставить на потом. Уотсон мгновенно схватил трость, вытащил восьмидюймовое лезвие из ножен и парировал удар нападавшего. Лезвие полоснуло по кулаку, метившему Уотсону в лицо, и мужчина заорал, но рана оказалась не настолько глубокой, как хотелось бы надеяться. Доктор молниеносно вложил лезвие обратно в ножны и ударил соперника тростью в живот.

К сожалению, он не так уж хорошо прицелился, удар пришелся по касательной, и противник смог отреагировать. Но Уотсон все-таки не зря был ветераном с достаточным количеством поединков за спиной: он перехватил трость поудобнее и провел комбинацию ударов в гортань и по колену. Соперник упал, и доктору как раз хватило времени, чтобы заслониться от ножа одного из подоспевших бандитов. Он шумно выдохнул от боли, когда лезвие рассекло кожу, но порез оказался неглубоким.

Ножи никогда не были его сильной стороной и, не придумав ничего лучшего, доктор схватил противника за руку с ножом, но тут подоспела Ирэн. Револьвер она то ли потеряла, то ли, что более вероятно, он просто разрядился, и Уотсон увидел, как Адлер спокойно полоснула ножом по горлу мужчины, будто бы вообще не прикладывая усилий. Их глаза встретились поверх плеча бандита, по шее которого стекала кровь, и у доктора в животе разгорелось что-то горячее и отвратительное. Они оба отстранились, позволив убитому упасть на землю между ними, и развернулись, встав спиной к спине.

Но оказалось, что больше сражаться не с кем. Бандит, заговоривший с ними первым, лежал у ног доктора, еще двоих убила Ирэн, оставался лишь тот, в которого она выстрелила вначале. Уотсон подошел к нему, поддел тело носком ботинка и перевернул. Судьба таких подонков Уотсона не особо волновала, после всего сказанного и сделанного заботы мужчина не заслуживал; свое расположение доктор приберег для невиновных.

– Как он, доктор? – раздался позади него голос Ирэн, и Уотсон машинально напрягся. Присутствие за спиной кого-то, кроме Холмса, заставляло его беспокойно вздрагивать – еще одна вещь, к которой придется привыкать.

– Он жив, – ответил Джон, проверив пульс на сонной артерии, неожиданно оказавшийся достаточно сильным. Он прощупал верхнюю часть груди мужчины, нашел пулевое отверстие и приложил к нему ухо. – Ваша пуля пробила верхнюю долю левого легкого, – сообщил он, выпрямляясь, – помогите мне.

Они с Ирэн подхватили мужчину под руки и прислонили к ближайшей стене. Голова пострадавшего тут же свесилась вниз. Уотсон сомневался, что тот выкарабкается без медицинской помощи, но если дыхательные пути не перекрыты, то шансы у него были.

Доктор заметил, как Ирэн обшарила карманы пальто мужчины, но никак не отреагировал.

– Доктор, вы в порядке? – спросила Адлер, поднимаясь с колен, положила руку ему на плечо, и внезапная боль заставила его зашипеть. Уотсона даже удивило беспокойство в ее голосе.

– Буду, как только доберусь до аптечки, – Джон постарался ответить как можно беззаботнее. – Мы оба будем.

Уотсон поднял свою трость, и они медленно пошли подальше от реки, в сторону улицы, где надеялись поймать кэб. Наконец им все же удалось найти свободный и сесть в него, Уотсон позволил себе откинуться на спинку и закрыть глаза. Предплечье тупо пульсировало, да и руки скорее всего были в крови. Он заметил, что Ирэн немного прихрамывала, а проходя мимо газового фонаря, увидел, как по ее лицу стекала струйка крови.

– Разве мы чего-то добились сегодня? – Уотсона удивила горечь в собственном голосе.

– По-моему, да, – ответила Ирэн спустя какое-то время, и в ее тоне доктор услышал собственную усталость, – но не могу с чистой совестью сказать вам чего именно. Я больше не хочу подвергать вас опасности.

– Так вот как вы защищаете меня?

Уотсон услышал, как она втянула воздух, и несказанное "Кто-то же должен" повисло в воздухе. Наконец Ирэн все же заговорила:

– Холмс не хотел бы, чтобы вы страдали.

– Он мертв, – выдавил Уотсон, – не думаю, что его желания теперь имеют значение.

Возможно, если повторять себе это достаточно часто, то наступит тот день, когда он в это поверит.


***

Оставшуюся часть пути до дома Уотсона на Кавендиш-сквер они проехали молча. Ирэн удалось взять себя в руки, и она расплатилась с кэбменом, пока Уотсон медленно плелся по лестнице к двери, а оттуда в свою спальню. Когда адреналин пришел в норму, нога доктора начала пульсировать в одном ритме со спазмами в руке.

Ирэн, к ее чести, последовала за ним по ступенькам, не навязывая помощь и не жалуясь ни на его скорость, ни на темноту. Уотсона тьма не напрягала: за последние три года он провел так много бессонных ночей в этом доме, что изучил его достаточно, чтобы ориентироваться без света.

Но Уотсон все-таки зажег несколько свечей.

– Горячей воды, – пробормотал он, осторожно стягивая пальто, все в прорехах и пятнах крови, и вздрагивая от боли.

– Я достану, – пообещала Ирэн. – Ваша кухарка еще не спит? Может, нужно еще что-нибудь?

– Спасибо, да и нет, – кратко ответил Уотсон, присев на край кровати. Он молчал, пока Ирэн помогала ему избавиться от жилета и, когда она вышла из комнаты, сосредоточенно расстегнул левый манжет, походя обрадовавшись, что выбрал рубашку с манжетами.

Радовало и то, что рана оказалась не очень глубокой и зашивать не требовалось. Он благодарил судьбу за избавление от необходимости зашивать себя самому или просить Ирэн – еще неизвестно, был ли у нее опыт обращения с иглой, а становиться первым подопытным кроликом совершенно не хотелось.

– Вам они тоже понадобятся, – сказал Уотсон, кивнув на воду и бинты, пока Ирэн пристраивала таз на тумбочке.

– Ничего серьезного, – запротестовала она, но, плотно перевязав раненую руку доктора, все-таки позволила ему промыть свои порезы на руках и голове, сняв плащ и пиджак и закатав рукава рубашки. Уотсон на мгновение заколебался, прежде чем дотронуться мокрой тканью до окровавленной щеки, но тут же одернул себя.

Ирэн молча сидела рядом, ее взгляд слегка расфокусировался, и Уотсон не смог бы сказать, о чем она думает. Наконец, доктор слегка отодвинулся и критически осмотрел результаты своей работы.

– Безусловно, вам придется промывать ранки, – проговорил он, – но они должны полностью зажить. А что с вашей ногой?

– А с вашей? – спросила она, слегка улыбнувшись, чтобы смягчить остроту замечания, и Уотсон понял, что его губы дрогнули в ответной улыбке.

– Ничего заслуживающего внимания, – твердо ответил он, – в отличие от вашей.

– Ой, да ладно, – фыркнула Ирэн с плохо скрываемым раздражением и наклонилась снять ботинки. Спинка ее жилета была сшита из малинового атласа, и у доктора невольно перехватило дыхание. А уж когда она выпрямилась, стащив брюки, и продемонстрировала огромный наливающийся зеленым и фиолетовым синяк, Уотсон едва не потерял голову.

Однако он все-таки был профессионалом и быть ему проклятым, если не окажет Ирэн Адлер медицинскую помощь по высшему разряду. Не спуская взгляда с травмированного места, он осторожно прощупал ушиб, проигнорировав сдавленное шипение, вырвавшееся у нее сквозь зубы. Ее кожа была гораздо теплее его рук и оказалась именно такой нежной, как выглядела при свете свечей.

– Ничего не сломано и не порвано, – констатировал он, казалось, вечность спустя. – Прикладывайте холодные компрессы как можно чаще, больше ничего не поделаешь, придется ждать, пока пройдет само. У меня есть лауданум, если хотите…

– Нет, – перебила она, – не нужно.

Ирэн откинулась на спинку кресла, и Уотсон решил, что пока она не наденет брюки безопаснее всего смотреть ей в лицо.

В свете свечей ее глаза казались почти прозрачными, и он только успел понять, что понятия "безопасность" рядом с Ирэн Адлер не существует, как она наклонилась вперед и поцеловала его.

Прошел уже почти год с тех пор как кто-либо так интимно прикасался к Уотсону, и его рот приоткрылся под натиском губ и языка Ирэн прежде, чем доктор сообразил, что произошло. Он позволил себе мгновение насладиться этим, а потом отстранился, смакуя вкус вина, табака и адреналина.

Их тела оказались крепко прижаты друг к другу, Ирэн одной рукой обняла его спину, а вторую устроила на груди.

– Я не Холмс, – твердо сказал он ей.

Ирэн потянулась, чтобы погладить его по щеке.

– Я это знаю, – низким голосом сказала она. – Ближе к нему я все равно не подберусь.

Сползший рукав ее рубашки задел бинты на предплечье Уотсона.

– Я мог бы то же самое сказать и о вас, – безрассудно искренне сказал он и расслабился, когда она засмеялась в ответ.

– Вы понимаете, что я тоже не Холмс, – прошептала Ирэн, пальцы на щеке Джона сменились губами, и он улыбнулся.

– Я не буду упрекать вас в этом, – шепнул он, – если вы окажете мне ответную любезность.

Ирэн поднялась со своего кресла и встала на колени на кровати, зажав его бедра своими. Очень осторожно Адлер сняла с его головы котелок, о котором Уотсон совершенно забыл, и с нарочитой беззаботностью отбросила его в сторону.

– Думаю, я сумею справиться.

Ирэн снова поцеловала Уотсона, руки преступницы избавили его от подтяжек и, едва касаясь, расстегнули рубашку. Джон позволил ей опрокинуть себя на локти, а потом и вовсе на кровать. Адлер раздевала его, уделяя внимание не только ткани, но и телу, скрытому под ней. Ирэн стояла над ним на коленях, прикосновение ее голых бедер сквозь брюки и ощущение ее тела под ладонями Уотсона, скользнувшими под смятую льняную рубашку, казались нереальными.

Естестественно, это было не так, как с Холмсом, да и занятия любовью с Мэри тоже не напоминало. Ирэн была настоящей женщиной в образе мужчины, но ни его мертвым возлюбленным, ни его женой не являлась, и разница Уотсону понравилась. Призраки и так достаточно преследовали его, чтобы еще и спать с ними.

С этой мыслью он перехватил инициативу у Ирэн, обхватив ладонями ее грудь в распахнутом вырезе рубашки, и, поймав момент, когда она откинулась назад и застонала, стянул с нее проклятую тряпку через голову. Адлер отбросила рубашку на пол, а потом снова поцеловала его.

Уотсон схватил ее за бедра и притянул поближе, жар, пылающий между их телами, изгонял остатки ноябрьского холода из его конечностей. Губы Адлер мягко коснулись покрытого шрамами плеча, но и они не были настолько нежными и жаркими, как плоть между ее бедер, когда Джон просунул туда руку. Прикрытые веки женщины трепетали, и на лице расцвела странная полуулыбка. Уотсон следил за ее дыханием, лаская изнутри и снаружи, но вытащил руку, когда Ирэн уже была близка к оргазму.

И тут она снова его удивила: открыла глаза с расширившимися зрачками и, ослепительно улыбнувшись, приподнялась на коленях, нависая над ним, и просунула руку между их телами, чтобы направить его в себя. Уотсон застонал, когда она опустилась на него сверху, наслаждение едва не лишило его сознания, но ему все-таки удалось сохранить контроль над собой и своими чувствами. Немного привыкнув, они начали двигаться и, в конечном итоге, нашли общий ритм. К пику наслаждения они пришли не одновременно, но достаточно близко для того, чтобы их крики прозвучали эхом друг друга.

Придя в себя, Ирэн перевела дыхание и скатилась с Джона, растянувшись на матрасе рядом с ним. Пресыщенный Уотсон вяло покопался в ящике тумбочки в поисках портсигара, и даже не разозлился, когда Адлер выхватила у него уже прикуренную сигарету. Временами она действительно была поразительно похожа на Холмса.

. – Какая чудовищная ложь называть это маленькой смертью, – наконец заговорил Уотсон. – Трудно найти более непохожие вещи.

Ирэн задумчиво выдохнула дым.

– Разве эвфемизмы придумали не для того, чтобы скрывать смысл непристойностей?

– Кое-что описать невозможно, – ответил Уотсон, пребывая в таком благодушно-сонливом состоянии, что казалось, что он где-то потерял свой плащ печали[2], и сказанное не влияет на его настроение.

– Какие у вас планы? – спросила Ирэн, потянувшись через него к пепельнице затушить сигарету. Один из розовых сосков при этом задел Джона по носу.

Мэри всегда ненавидела то, что Уотсон курил в спальне.

– Я не смог бы уехать из Лондона, – признал он, последний раз затянувшись, и затушил свой окурок рядом с ее. – А вы?

– Если бы я знала, – прошептала Ирэн, – но уверена, что так или иначе выживу.

– Рад слышать, – сказал Уотсон, пытаясь подобрать нужные слова. – Холмс бы не… он не хотел бы, чтобы вы горевали. Да и я тоже, – добавил он. Честность была его основной добродетелью и величайшим недостатком.

Ирэн улыбнулась, и если на ее лице и отразилась боль, то Уотсон скорее знал об этом, чем заметил.

– Я знаю.

***

Утром, когда Уотсон проснулся, Ирэн Адлер уже исчезла, и в кровати, как и в комнате, без нее стало холоднее. Пару недель спустя под стулом Джон нашел ее запонку, примерно в то же время он обнаружил, что Адлер украла из сейфа в его офисе обручальное кольцо Мэри, камень для которого ему подарил Холмс. Когда Уотсон понял, что кольцо пропало, на него нахлынули болезненные воспоминания о том, как Мэри в шутку называла его "Лунным камнем", о своих подозрениях относительно того, каким образом Шерлоку удалось заполучить этот камень. В конце концов, он вынужден был улыбнуться. Если Ирэн не удалось победить, она должна была хотя бы отомстить.

Немного подумав, Уотсон решил не заявлять о пропаже алмаза. Вместо того, чтобы становиться жертвой любопытных следователей из страховой компании, он просто разорвал договор страхования кольца прямо перед Новым годом. Кухарка так и не подала в отставку, тем самым еще раз доказав, что невозможно все время выигрывать, а еще доктору пришлось нанять новую горничную после Рождества. 1894 год Уотсон встретил в клубе, за бокалом шампанского, лишенный всех и всего, чему когда-то собирался посвятить свою жизнь. Как и Адлер, он знал, что выживет, хоть это он был обязан сделать в память о них..

_______________________________________________


Примечания переводчика:
[1] Джон Мильтон "Потерянный рай", в переводе Аркадия Штейнберга

[2] Автор ссылается на стихотворение Уильяма Йейтса "Плащ, корабль и башмачки" (отрывок в переводе Анны Блейз).

– Для кого мастеришь ты наряд пестротканый?

– В яркий плащ я одену Печаль.
О, прекрасна для взора, светла и желанна
Будет людям казаться Печаль
Так светла и желанна!

UPD: Иллюстрация к фику - коллаж от virago, размещаем с любезного разрешения автора.

запись создана: 14.03.2012 в 14:06

@темы: Фик, Романтика, Драма, Гет

Комментарии
2012-03-14 в 14:25 

Мильва [DELETED user]
Вот люблю я этот фик! Прямо приятно его вспомнить ))

2012-03-15 в 04:11 

BlueEyedWolf
Я добрая, но об этом никто не знает, а те, кто знают - уже никому не расскажут...// Координатор бартера WTF Snarry 2016
Джиалгри, Мильва, эх, хорошо было )), только вспомнить страшно, сколько вам пришлось с ним возиться :shuffle:

2012-03-15 в 17:36 

Мильва [DELETED user]
BlueEyedWolf, зато результат хороший получился, я считаю )))

2012-03-16 в 19:40 

Джиалгри
Дурь генерирую изнутри
BlueEyedWolf,
Мне тоже кажется, что оно того стоило)

   

Дружба и любовь на Бейкер-стрит

главная